Ольге исполнилось 45 лет, когда она заметила первые странности в поведении матери. Постепенно она смогла признать, что это не капризы и не плохой характер, а проявление болезни.

Старшее поколение 

«Немедленно заберите маму из больницы», — врач не просил, требовал.

Мать лежала в хирургии вторую неделю, неудачно сломала ногу. Я никак не могла понять, что случилось. Раздражаясь все сильнее, заведующий отделением рассказал, что она ходит по коридорам, пристает ко всем врачам, кричит, требует вылечить ее от выдуманных болезней. Пациенты жалуются. На кого? На маму — учительницу литературы и одну из самых деликатных женщин на свете? Решив, что это недоразумение, я не стала испытывать терпение врачей и забрала ее домой.

Как-то ночью она проснулась часа в три, объявила: чем-то пахнет. Чтоб не спорить, я прошлась по комнатам, вышла в подъезд, прошла по лестнице снизу вверх, а когда вернулась домой, распахнула балконную дверь (проветрить) и остолбенела: в наш тихий двор въезжали пожарные машины. Она позвонила 01 и сообщила о пожаре! «Кто-то у вас тут сапоги гуталином от души начистил!» — сказал пожарный, зайдя к нам в квартиру и потянув носом. К счастью, никаких санкций не последовало.

Я убеждала себя, что она просто стареет и мне не нравится, как это происходит

Это были первые звоночки болезни, но я не замечала их, убедительно оправдывая ее странное поведение. Думала, что в больнице под капельницами в нее влили слишком много лекарств или какое-то сочетание препаратов, которые она пьет, неудачное…

Примерно через год (матери было уже 70 лет) она снова сломала ногу, та срослась неправильно, но она категорически отказалась от операции. Лежала дома, а я зарабатывала на сиделок. Постепенно мне удалось убедить ее начать ходить на ходунках, и на лето я перевезла ее на дачу.

Возникла неожиданная трудность: сиделки одна за другой отказывались от работы. Не могли вынести, что их подопечная уходит среди ночи голосовать, чтобы ее отвезли в Москву. Или требует немедленно идти пешком в городскую квартиру, потому что получила «радиописьмо» от своей дочери, то есть от меня. После всех этих рассказов я наконец смогла признать: что-то идет не так.

С каждым днем ее поведение менялось. Ей стало трудно подбирать слова, она теряла ориентацию и могла о чем-то меня попросить, думая, что мне 14 лет и мы сейчас в деревне у бабушки. Она стала сердиться — «вы меня плохо кормите», «мне все время жарко (холодно)», «никто не разговаривает со мной». У нее появилась непреодолимая тяга к кошкам — а у меня аллергия, — она требовала, чтоб мы завели кота. На даче поселился яркий рыжий кот, стоило мне войти в дом, как начинали течь слезы.

И я вдруг отчетливо поняла, что не могу позвонить своей маме, что я совсем одна

Кот, видимо, чувствовал, что я его недолюбливаю, и в отместку не скрываясь прудил посреди коридора и во всю обувь подряд. Но мама ничего этого не замечала. В то время я яростно зарабатывала деньги, в издательстве ждали сокращений после кризиса, надо было работать, и мне некогда было задумываться, что происходит на самом деле. Я убеждала себя, что она просто стареет и мне не нравится, как это происходит, но не отдавала себе отчета, насколько необратимо то, что случилось с ней.